Рассказ Елены и её сына Максима

Елена.

У меня сын приехал в отпуск очередной из Донбасса, где он уже два с половиной года участвует в специальной военной операции. Когда подписал контракт и ушёл, стала за него молиться. Было тяжело, ведь у него осталась тут семья, трое ребятишек. И Валентина, моя кума, меня позвала в церковь. Говорит: «Иди, молись за сына».

И я пошла. Не сразу стала ходить на службы. А сейчас стараюсь не пропускать воскресные богослужения, литургию. Недавно пошла печь просфоры, и иногда разговариваешь с матушкой Екатериной. Она говорит, что не всегда так получается, что человек — раз — и сразу пришёл к Богу, и сразу всё это осознал. Потому что путь к Богу тернистый. Хотя вот иногда приходишь сюда и понимаешь, что Бог всё равно помогает и оберегает, и где-то помогает тебе лишний раз рот закрыть, скажем грубо, потому что это надо человеку– сдерживать себя. Потому что по-другому никак. А иногда стою в храме и думаю: «А что я тут делаю? Почему я сюда попала»? Потом думаю: «Нет, я здесь правильно стою! И тут надо находиться. Потому что никто меня не поддержит, и никто мне не поможет, кроме Бога». Мне иногда говорят: «Как вот ты так реагируешь, что у тебя сын находится там, и ты так реагируешь на всё спокойно». Я говорю: «А скажите, пожалуйста, а как мне реагировать? Если я буду кричать на всех углах, плакать, орать? Что, это прибавит для меня что-то и для моего ребёнка»? Нет. Я считаю, что мой ребёнок должен чувствовать мой стержень. Мою стойкость, что я не сижу и не плачу по этому поводу. Он, там находясь, должен ощущать эту поддержку. И поэтому я считаю, что надо и ходить в храм, и просить Господа Бога, чтобы Он помог ему и сберёг его. И помог ему в трудную минуту. Вот как-то так.
О том, что есть Бог, я знала всегда, с самого детства, и родители об этом говорили. В наше время, когда мы росли, об этом не распространялись. А Пасху дома всегда праздновали. У меня папа был крещёный, и он по-своему верил. Какие-то истории рассказывал и говорил, что тут помогает Кто-то свыше. Говорил: «Ну, может, Бога нет, но какая-то сила есть, и она так называется – Бог. И она нам помогает в жизни». Крестик он стал носить в более старшем возрасте. А мама – не знаю даже, была ли крещёная, она у нас рано умерла, мне было 9 лет. На тот момент мы внимания не заостряли на этом, маленькие ещё были. В школе тоже никогда про Бога не говорили.
Да и церквей не было ни в Горном Алтае, где мы родились в поселке Кош-Агач, ни в Среднем Васюгане, где потом жили, ни на Катыльге, где даже школы не было. А потом, когда нам дали жильё в Стрежевом, мы стали учиться в александровском интернате из-за того, что родители работали вахтами на Катыльге. В общем, в церковь я попала впервые в Стрежевом, уже будучи взрослой, замужем, имея детей. Меня привела сюда моя кума Валентина. Благодаря ей я покрестилась, это ещё когда был здесь только деревянный храм. И потом я в результате покрестила своих детей — сына Максима и дочку Елизавету. С мужем поговорила, и он не был против. А сам он тоже крестился, только позже.

Максим.

Я был маленький, когда меня крестили, не помню, сколько мне было лет, но помню, что это было что-то непонятное для меня и таинственное. А о том, что Бог есть реально, я узнал и почувствовал, когда оказался в зоне боевых действий в Донбассе. Когда сам себе задаёшь вопрос, веришь ли в Бога и когда поверил, в связи с чем, то иного ответа не может быть – это чудо. Чудо помогло поверить. Иногда бывают такие моменты: ты живой, ты дышишь, благодаря какому-то чуду! И чудо это – Господь Бог, я думаю, это никак иначе! Потому что, ну, по-другому – никак. Вот такой случай, когда в нас летела «эфпивишка». Я увидел её чисто случайно, потому что мы ехали по дороге, а время такое, что гололёд ещё был, и я единственный был смотрящий, кто смотрел назад. На «Ниве» мы ехали после ремонта, человек пять нас было, наверно. И она вылетела откуда-то, и я кричу: «Птичка, птичка!» А я не мог стрелять, потому что тесное было пространство, машина была забита до отказа. Начинаем стрелять, машина тормозит, я начал падать. Я просто на асфальт лицом упал и лежу. И думаю: «А я живой, нет?» Вот такие мысли. Вот она летела – и вот он я, то есть, я был первый, кого она могла достать. Я встаю, тишина, смотрю, все что-то ходят, собирают что-то… Говорю: «Где она?». Говорят, просто упала и не взорвалась. Ну разве не чудо, что я вот так – и обошлось? Или вот когда рядом падает мина. Ты контуженный, куда-то бежишь — не чудо? Или там, где ты постоянно ходишь, вдруг видишь мины противопехотные. Там, где мы много раз проходили, бесчисленное количество раз! Оглядываемся – вот они. А когда перебегаешь мост, а позади тебя падают мины. Как? Когда не доходишь до определенного участка, там смотришь, что происходит — кассеты отрабатывают. Как это? Или, когда там находились в здании, и почему-то они по нам работали со ствольной артиллерии, а потом в итоге сложили это здание ракетами… Они же могли это сделать раньше. Почему-то не сделали, когда мы там были. В итоге всё равно сложили его. Там вообще ничего не осталось. Как это назвать? Случайное совпадение? Вряд ли. Вот говорят, что на войне атеистов не бывает. У всех по-разному. Но всё больше и больше таких людей, которые думают, что это чудо Господне спасает на войне, никак иначе. Когда мы были в Новотроицке, там стояла церковь. Там батюшка служил, и церковь долго не трогали. Дома вокруг были разбиты, а церковь целая стояла. Потом сложили и школу, а церковь до сих пор стоит. Один раз или два прилёты были, не больше. С батюшками нам приходилось встречаться в Чебаркуле, когда мы ещё проходили подготовку. Там приезжали отцы, и они разговаривали с нами. Здесь не доводилось общаться со священниками. А там, в Новотроицке, мне было удивительно, что церковь стоит, и постоянно обстрелы вот совсем рядышком, и там батюшка. Ничего себе! Нет, в церковь не заходили, были на её территории. Постояли там под деревьями. Я думаю: «Да…». И побежали дальше. И постоянно молишься там, постоянно. Ходишь — молишься, стреляют — ты молишься. Молитву «Отче наш» я всегда читаю. Я её читаю и перед сном, и засыпаю. Либо просто ночью не сплю или просыпаюсь, какой-то страх, паника – посыпаюсь. Молитву эту прочитаю и засыпаю. Господь будто говорит: «Спи спокойно, засыпай и просыпайся.» И высыпаюсь. Просыпаюсь утром — и всё нормально. Крестик ношу всё время. Крестик и жетон мой вместе.
Я служу в штурмовом полку. 13 февраля 23 года подписал контракт. Потому что хотел помочь. Если бы не наша армия, эти фашисты — ВСУ и НАТО — были бы уже у нас дома. Этого ни в коем случае допускать нельзя. Потому что это есть зло. Я не мог не пойти.

Елена.

Когда он мне сказал, что пойдёт, мы же начали ругать его: «Куда ты собрался, что ты делаешь вообще, у тебя есть мозги или нет?» Даже до такого доходило. Потому что лучшая защита- нападение! Да, мы хотели, чтобы он пришёл в чувство и понял, что, может, ему не надо этот шаг делать. И он мне сказал такую вещь: «Мама, вот кто-то не хочет идти. А я хочу идти, значит, я должен пойти. И я хочу, чтоб мои дети спали спокойно, чтоб я мог защитить вас». Так он нам всё это преподнес. При этом всём он в армии не служил.

Максим.

Не прошёл тогда комиссию. Аллергия на кошек! (смеётся) По зрению, было отслоение сетчатки. Врачи потом выровняли. Работал на нефтепромысле в Оленьем. Я, когда написал заявление в военкомат, вообще думал, что буду ремонтировать автомобили, потому что я механик по специальности и могу этим помочь. А теперь ремонтирую людей! Как-то так! Переквалифицировался. Я вообще сначала попал во взвод огневой поддержки. Был наводящим 11 месяцев. Миномет небольшой такой у меня был ручной ОГС. И через некоторое время оказалось так, что ни ПТУРы, ОГСы, ни КОРТы оказались не нужны и неэффективны для нашего полка. То есть, нас распределили в эвакогруппу. Сбор всего и разного, скажем так. Я вытаскивал раненых с линии боевого соприкосновения, с поля боя. А сейчас, получилось так, что я практически стал медиком. Должность — помощник фельдшера. Вытаскивают раненых с поля боя другие люди, несут к нам, мы — самая первая линия. Оказываем помощь, потом дальше уже их везут в Селидово в госпиталь, а дальше распределение по всей России. Сейчас я оказываю помощь, если говорят, что что-то прям тяжёлое. Подтаскивают его ко мне, где нет интенсивного обстрела, где нет птичек. Как-то загрузили, смотришь – ранение – не ранение. Есть врач, который старше меня, опытней, он стабилизирует. Оторванные руки, ноги – это постоянно видишь. А когда первый раз увидел, ощущение у меня было непонятное: мозг не верит в то, что видят глаза, что вот так может быть… То есть, такое видел по телевизору, в интернете. А тут вот – раз – и видишь реальную кровь, реальные страдания человека… И вот думаешь, почему, зачем всё это надо, чтобы было так? Это же ужас на самом деле… Думаешь, а зачем? А сейчас не думаешь – некогда, главное – поскорее спасти человека.
Помогать – это здорово, если ты можешь помочь. Когда человек лежит с синими губами, вот с такими глазами, а когда ставим капельницу, и у него губы розовеют, то понимаешь: пусть ещё часов 5-6, если бы человека не вытащили, его бы просто не было. Такой у нас не один человек был, много. Вот когда мы сидим уже после, пьём чай, и думаешь: «Вот так вот раз – и он живой! Он приедет домой, всё хорошо». Конечно, всем говоришь: «Дай Бог вам здоровья, ребята. Вы здесь в безопасности». Удивительно, как они реагируют на нас, когда только нас увидят, эвакогруппу. Чтобы добраться до нас, они, раненые, могли пройти 5 и 6 и больше километров. А увидят нас — у них слёзы, они падают: «Мы не можем идти». У некоторых начинается истерика, потому что они чувствуют, что они в безопасности. Их вытаскиваешь и даже начинаешь ругаться на них иногда, чтобы привести их в чувство. А он идти не может! «Нет сил», — говорит. Он заикается, ничего не может сказать. Спрашиваешь про ранение, если ничего не видно, а он: «Помогите, помогите». Начинаешь с ним спокойно разговаривать, чай ему горячий даёшь или водички газировочки, постепенно успокаивается. Приходит в себя. Думаешь: «Ничего себе». Некоторые даже обниматься лезут! Благодарность такая. Говоришь: «Да ничего не надо, не надо благодарить. Просто помогли. Скажи Господу спасибо, что Он тебя спас нашими руками». Так оно и есть. По-другому потому что никак не могли. Просто некоторые люди настолько тяжёлые, просто до невероятия, с травмами, ранениями, кровь… Думаешь, как это можно выжить? Это чудо. Некоторые там бегают по позициям, умудряются убежать, вернуться обратно. Думаешь: «Люди не могут войти, а он там носится, просто бегает, какие-то посылки собирает, кому-то раздаёт. Ничего себе, а некоторые даже дойти не могут». Да, иногда там сбрасывают посылки, а он говорит: «Я знаю, где она лежит». А вокруг ужас. Страх, боль всё это видеть. Мы очень, очень верим, в то, что это скоро закончится, возможно, заново отстроится. Но не всё, наверно. Где находимся мы в Жёлтом, я не думаю, что будут отстраивать. Думаю, пригонят трактор и всё заровняют везде. Там нет трудных или не трудных территорий, все трудные. Хотя, некоторые считают, что вот там-то, у тех-то получше, чем у нас, а у нас всё плохо, так кажется. А другие говорят, наоборот, у вас лучше, а те направления – ужас что! Думаешь, ага, у нас-то получше!..
Держаться и верить в то, что всё будет хорошо, даст Бог, помогают не унывать родные и близкие, жена Катя, дети, родители. Их голоса услышать по телефону. Нам же связь не запрещают. Мы, даже если без связи будем, всё равно по нам будут работать. Я считаю, это как-то бессмысленно — без связи. Так что можно позвонить, сказать, что жив-здоров, всё хорошо. Да и дома, в отпуске был уже не раз.
Дети меня пока не расспрашивают про войну. Старшей дочке 9 лет, средней семь, сыну пять. Маленькие ещё. Они просто рады, что папа приехал. Старшая мне рассказывает про школу, про свои интересы, а я ей что расскажу? Только то, что я рад, что они у меня есть. Что я их сильно люблю. Я только такое могу сказать, и всё. Бывает, что нам на фронт присылают гуманитарную помощь, письма от детей из Новосибирска, Омска, других разных городов, игрушки, которые дети делают. Иногда читаешь письмо, видишь, что оно написано ребёнком — почерк лучше, чем мой, конечно! — читаешь, и слёзы на глазах. Пишут: «Солдат, как у тебя дела?» И рисуют всякие картинки, что-то ещё в конверт насыпят ребятишки. Игрушки маленькие, сделанные своими руками.
Знаете, такие мысли в голове были, да они и всегда есть: если будет ранение какое-то тяжёлое, не будет руки, ноги, как это объяснишь своим ребятишкам, как? Они будут спрашивать: «А где твоя ручка, пап?» И я им скажу, что потерял? Или там оставил? В основном это беспокоит. Они же маленькие. Жена у меня – сильная женщина, оказалось. Это я узнал во время своей службы. Она не жалуется, поддерживает меня, хотя вижу, что ей трудно, но родители ей помогают, все родные поддерживают, вся семья. Мама моя о нас обо всех молится.
Елена. У нас в семье только я хожу в храм на богослужения. Недавно приводила внуков на причастие. Дочка Лиза в Тюмени живет, осталась там после учёбы. Недавно замуж вышла. Но она пока не ходит в церковь. Здесь живут обе моих сестры, Лариса и Анна. Старшая Лариса, бывает, заходит в храм. Она педагог центра туризма, приходит со своими учениками, помогает приходу. Когда гуманитарную помощь собирали на приходе, приводила ребят, они вместе со взрослыми делали окопные свечи. Она помогает организовать походы на природу детям из воскресной школы. Мы вместе с ней купаемся круглый год на Окунёвом озере, «моржуем». Вначале ездили туда по воскресеньям, а теперь – по субботам, потому что мне надо на литургию в воскресенье. Стараюсь не пропускать. Говорят, что в роду должен быть кто-то хотя бы один молитвенник. Чтобы в роду было всё хорошо, чтобы у детей всё хорошо складывалось в жизни. И за своих усопших родных надо молиться, за дедов. Теперь и сын наш там молится. Я не думаю, что он только за себя молится. Он, наверно, и за ребятишек своих молится, и за жену свою, и за всех нас. Не может же быть, чтобы только: «Господи, меня сохрани».

Максим. Конечно, нет, конечно.

Елена. И все ждём, когда там будет победа.

160